Дмитрий Табачник: Король Бельгии почти 180 лет в официальных обращениях пользуется термином «сограждане», но никак не племенным «моя нация»
Непонимание властными элитами неоднородности доставшейся им страны уже едва не привело к политическому расколу Украины.
Только дискуссия представителей всех этнических, конфессиональных групп, населяющих страну, способна предложить народу национальную идею и указать пути ее достижения. Специально для «і» Дмитрий Табачник, вице-премьер-министр Украины, анализирует причины едва не состоявшегося раскола Востока и Запада Украины.
Дмитрий Табачник, вице-премьер-министр Украины, доктор исторических наук, профессор
Для большинства из тех, кому сейчас за 30 и, следовательно, в момент обретения Украиной независимости было 15 и больше лет, очевидно, что современное украинское государство — во многом историческая случайность, рожденная разломом цивилизаций, противоборством сверхдержав и экономических систем, сытым отупением советской безвольной номенклатуры. Судьба независимости решалась не упорной борьбой народа (кровавой, как в Ирландии, или ненасильственной, как в Индии под предводительством великого Ганди), но дворцовыми играми в Кремле и вокруг него, усилиями Вашингтона и европейских столиц.
Желая сместить Горбачева и не имея для этого конституционных возможностей, Ельцин разыграл карту российской независимости, а неумело сработанный ГКЧП, больше похожий на широкомасштабную провокацию, ему помог. Но РСФСР не могла стать независимой от союзного центра, не отпустив остальные союзные республики. Именно таким образом украинцы получили ситуацию возникновения огромного европейского государства на территории, где за полгода до провозглашения независимости, в марте 1991 года, две трети избирателей проголосовали против выхода из СССР. Правда, уже через полгода ситуация была диаметрально противоположной, и в декабре более трех четвертей граждан Украины жаждали роспуска Союза.
Потрясающе быстрая, с точки зрения мировой истории, смена общественного мнения по коренному вопросу государственной жизни, решение которого тем или иным способом отражается не просто на каждом гражданине, но и на следующих поколениях. Если, конечно, не учитывать тот факт, что ко времени проведения второго референдума СССР фактически приказал долго жить и оставалось только исполнить некоторые похоронные формальности. Украинцы лишь констатировали свершившийся факт, показав себя за один год не готовыми не только бороться за создание нового государства, но и за сохранение старого.
О том, насколько реально была далека страна от поддержки идеи независимого существования, свидетельствует не только вышеприведенный и часто муссируемый в политических целях факт проведения двух референдумов по одному и тому же вопросу с разными результатами, но и широко известное в конце 80-х годов, а ныне практически забытое определение Украины как заповедника застоя. Кстати, когда в Москве тысячи людей вышли к Белому дому протестовать против ГКЧП, а улицы покрывались баррикадами, в Киеве на Майдан вышло два-три десятка человек. Спокойствие столицы и ее готовность принять свершившийся факт переворота военных и ортодоксальных коммунистов позволили тогда Леониду Кравчуку убедить генерала Варенникова в том, что нет необходимости вводить танки на улицы вполне лояльного Киева. Но одновременно социальная пассивность украинцев показала местной компартийной элите, что ее благополучию и без военно-политической поддержки Москвы ничего не угрожает: в стране просто нет силы, способной перехватить у нее власть.
Подобная пассивность населения объясняется тем, что созданное большевиками украинское государство в границах УССР 1954 года носило ярко выраженный полиэтничный и поликонфессиональный характер. Причем языковая, культурная, историческая и конфессиональная близость с русскими все время существования СССР и Российской империи позволяла украинцам в полной мере ощущать себя успешной и значимой частью имперского народа. Именно так их воспринимала и власть. Во всяком случае, до реформ Александра ІІ только представители славянских народов (русские, украинцы и белорусы) могли служить в регулярных частях имперской армии. Даже поляки служили лишь в армии Царства польского, расформированной после восстания 1830-1831 годов. Только украинцы западных областей (западнее Тернополя), с ХІІІ века до 1939 года бывшие частью католической Европы, принявшие ее веру либо в классическом римо-католическом, либо в адаптированном греко-католическом (униатском) варианте, в значительной мере ассимилированные венграми, поляками и австрийцами, ощущали себя самостоятельным, чуждым имперского духа покоренным народом, поглощенным и завоеванным великой империей. Отсюда и феномен бандеровщины и легенда об украинском Пьемонте, каковым якобы является Львов с пригородами, которому и предстоит возродить независимую Украину. Как ни смешно, но именно Львов и другие города Западной Украины, бывшие постоянной целью запорожских походов, зачастую совершаемых вместе с татарами (до исконных польских земель, до скрытого за Карпатами сердца Польши — Варшавы и Кракова — казаки не добирались), узурпировали в ХХ веке у Запорожья любовь к казачеству как символу украинства. Не исключено, что если бы независимость в 1991 году получили только области западнее украинской границы 1939 года, их население сравнительно легко и бесконфликтно построило бы небольшое моноэтничное европейское государство, сопоставимое с Бельгией, Хорватией или Словакией. Они имели для этого все необходимые составляющие: единство языка, религии, культуры и идеологию украинского национализма в качестве государствообразующей идеи.
Однако идеалы Галичины оказались чуждыми большинству украинского народа. Отколовшись от империи, украинская часть имперской нации не утратила своей имперскости. Только теперь для нее условной империей (читай — государством) стала Украина. Так, например, вожди мятежных римских легионеров неоднократно провозглашали Галльскую империю, так выкраивали свою империю на Востоке в Пальмире Оденат или знаменитая Зенобия. От позднейших варварских королевств, образовавшихся на территории Римской империи через пару столетий, эти мини-империи отличались тем, что создавались не по этническому, а по территориальному признаку и подобию прежнего государственного устройства. Подданный получал преимущества с обретением имперского чина, а не по праву рождения, знатность и богатство сами по себе ничего не гарантировали, и уже в І веке нашей эры императором, основателем второй имперской династии эпохи принципата стал Тит Флавий Веспасиан — выходец из плебейского рода, скорее всего, и вовсе италик, а не чистокровный римлянин. В то же время только у варваров представители племени-завоевателя составляли замкнутую правящую элиту. Государство принадлежало им. Они и были собственно государством, поскольку с их перемещением перемещались и его границы. Остальное население было обычными подданными — таким же элементом ландшафта и богатства, как реки, горы и леса.
Имперскость украинского народного сознания — не порок и не достоинство. Она имеет свои причины. Главная из них заключается в вышеупомянутом полиэтничном и поликонфессиональном характере Украины. На территории нашего государства проживают украинцы, русскоязычные украинцы, этнические русские. Две последние названные группы, взятые вместе, составляют арифметическое большинство населения страны. Кроме того, восточнославянский субстрат в украинском населении делится по конфессиональному признаку на православных УПЦ, православных непризнанной УПЦ КП, православных УАПЦ, греко-католиков УГКЦ и римо-католиков РКЦ. Крупную компактно сконцентрированную в Крыму этноконфессиональную группу составляют также крымские татары, в Одесской области есть места компактного проживания молдаван, болгар и гагаузов, на Закарпатье — венгров и т.д. В такой ситуации ни одна из этих этноконфессиональных групп не может претендовать на то, что ее взгляды, язык, идеология станут господствующими. Подавление и ассимиляция невозможны при примерном численном, культурном и технологическом равенстве государствообразующих этносов. Кроме того, дополнительное дробление господствующего в Украине восточнославянского субстрата по конфессиональному признаку (как минимум на пять частей, не считая многочисленных протестантов и харизматов) размывает крупные этнические и языковые общности на более мелкие этнолингвоконфессиональные, создает промежуточные, более нестабильные группы. Подобное государство на начальном этапе своего развития, до образования единой нации, обречено существовать как империя или исчезнуть.
Не только современные империи вроде Швейцарии или Бельгии, но и исторические судьбы всех без исключения европейских государств подтверждают, что выживает и создает условия для формирования современной нации только то государство, которое на раннем этапе своего существования принимает условно имперскую модель государства, а не этнотрайбалистскую. После многолетних споров о государственном моно- или полиязычии сейчас уже, наверное, все в Украине знают, что в Швейцарии четыре государственных языка и, следовательно, современные швейцарцы — это бывшие французы, немцы, итальянцы и даже потомки римских колонистов. Но ведь и в ХV веке никто в Европе не сомневался, что лучшая наемная пехота — именно швейцарцы, а не французы, немцы, итальянцы, проживающие в Конфедерации свободных кантонов. Точно также в Бельгии проживают валлоны, фламандцы и немного немцев, но освободительную войну за выход из состава Голландского королевства в 1830 году вели именно бельгийцы — граждане Бельгии, которые до сих пор еще окончательно не слились в единую нацию. И совершенно не комплексуют и не звереют от этого. А король Бельгии вот уже почти 180 лет в официальных обращениях пользуется термином «сограждане», но никак не племенным «моя нация».
Такой же империей до 1945 года была Германия. В ней постепенно сливались в одну нацию германские (швабы, баварцы, саксы, франки, бургунды) и славянские (полабские и поморские славяне, лужицкие сербы) народы. Но до сих пор бранденбуржец отличит саксонца или баварца по наречию, и протестантский Север, создавший империю, свысока, хоть и вполне дружелюбно, посматривает на католический Юг. Мелкие различия уже не мешают немцам настолько ощущать себя одной нацией, что даже 45 лет разделения в разных государствах с разными идеологическими системами не изжили в них чувство целостности. И сейчас сохраняющийся экономический разрыв между Востоком и Западом Германии, диктующий также и разницу политических предпочтений (Восток радикальнее), не дает тем не менее никому повода для сомнения, что оси и веси — даже не две части одной нации, а нация единая и неделимая. Тем не менее до второй трети XIX века, пока Вторая империя Бисмарка железом и кровью не объединила раздробленные остатки фактически развалившейся еще в реформацию — с принятием принципа: «Чья власть — того и вера» — Первой империи, любимым занятием немцев было воевать друг с другом.
Классической империей была средневековая Франция. Север и Юг королевства отличались далеко не только «уи» и «ок». Север населяли норманны, франки и классические, не ассимилированные римлянами кельты в труднодоступной Бретани. Юг принадлежал бургундам и галло-римскому населению Прованса. Он в принципе, как бывшая вестготская территория, тяготел к бывшей вестготской же средневековой Испании, а не Северной Франции, которую создавшие средневековую культуру менестрелей, трубадуров и кодекс рыцарства южане считали дикой варварской страной. Варварская даже для того времени жестокость альбигойских войн, направленных на подчинение Юга Северу — лучшее доказательство того, насколько разные народы составили позднее единую французскую нацию. И ведь альбигойские войны ХІІІ столетия тоже ничего не решили. Раздробленность королевства сохранялась. Крупные бароны вплоть до конца ХVI века чувствовали себя владетельными князьями. Религиозные войны, начавшиеся в том же ХVI веке, учитывая, что базой гугенотов был бывший альбигойский Юг, на новом витке повторили традиционное противостояние двух частей нации. Последним всплеском княжеского сепаратизма, пытавшегося опереться на поддержку своих провинций, была Фронда в ХVII столетии. Только после этого Людовик XIV смог полностью и навсегда подчинить феодальных князей, изгнать из страны гугенотов и окончательно объединить и централизовать королевство. Достижения Людовика стали возможны потому, что к его времени отдельные народы, жившие под единой, хоть зачастую и номинальной политической властью на французской территории, стали ощущать себя больше французами, чем пикардийцами, гасконцами, бретанцами или норманнами. Феодальная империя превратилась в буржуазное королевство, что и подтвердила Великая французская революция, случившаяся через 75 лет после смерти Людовика XIV.
Короли Арагона и Кастилии, Леона и Наварры часто, когда им удавалось объединить под своим скипетром два и более маленьких пиренейских королевств, титуловали себя императорами Испании. Но вольности баронов на Пиренейском полуострове ограничивались постоянной войной и арабской угрозой, политика единства проводилась центральной властью намного жестче. Несмотря на это, создание единой нации пошло медленнее. Давление центра вызывало сопротивление народов, сливавшихся в испанскую нацию. И до сих пор Испания сталкивается с каталонским и баскским сепаратизмом. Характерно и парадоксально, что сепаратизмом страдают именно те регионы, которые начали реконкисту. Обиженные своей извечной провинциальностью потомки некогда могущественных завоевателей полуострова желают отделиться от некогда покоренных территорий.
В Украине после 1991 года был достигнут молчаливый и хрупкий консенсус этноконфессиональных групп, ее населявших. С распадом СССР изменилось многое: государственные институты, общественный строй, отношения собственности. Однако культурно-бытовые правила общежития остались теми же. Практически на всей территории государства русскокультурная и украинскокультурная части населения чувствовали себя абсолютно равноправными, с точки зрения удовлетворения культурных запросов. Это объяснялось тем, что киевские власти, получив в наследство свою маленькую империю, начали проводить имперскую культурную политику. Империи, как правило, слишком большие и слишком полиэтничные государства, чтобы держаться только на военной силе. Попытка сидеть на штыках быстро приводит к потере империи. Имперский центр может сохранять силу и влияние только в условиях консенсуса имперских народов — когда он выгоден всем, как третейский судья внутри страны и мощный защитник вовне. Консенсус же достигается прежде всего невмешательством в быт и культуру народов, населяющих империю. Вопросы языка, быта, образования близки каждому. С ними человек сталкивается ежедневно. Если в них он чувствует себя ущемленным, то никакие блага сильного и богатого государства не смогут подавить в нем желание жить от этого государства подальше. А жестокость подавления или навязывания чужих стереотипов вызывает только агрессию и сопротивление.
Украина потому и отличалась завидной внутриполитической стабильностью и межнациональным миром вплоть до 2004 года, что государство активно не вмешивалось в культурную и религиозную жизнь населявших ее народов. Нельзя слить народы, составляющие лоскутную имперскую нацию, в единую нацию-государство ускоренным темпом при помощи административного давления. И Украина ничем не уникальнее Франции, Бельгии или Испании. Этот путь слияния народы, субэтносы должны пройти сами. Никто не знает, как будет выглядеть их язык после слияния диалектов и какой станет их культура в результате взаимопроникновения национальных культур. Современные австрийцы — германоязычный народ со значительной примесью славянской крови — мало напоминают суровых воинов, которых Карл Великий оставил в Восточной марке охранять свою империю от набегов кочевников с юго-востока. Что бывает, когда власть необдуманно пытается ускорить естественные процессы, мы видели в 2005-2006 годах. Раскол страны едва не стал ужасной политической реальностью только потому, что власть признала патриотичным, правильным и украинским исключительно галицийский взгляд на украинскую историю и культуру, а галицийский диалект стал навязываться даже общенациональным телеканалам. Понятно, что такая власть не могла быть воспринята Востоком и Югом Украины как своя. Примерно так же прореагировал бы Запад страны, если бы исключительное право на украинский патриотизм присвоил бы себе Донбасс.
Мы все разные, но мы все патриоты Украины. Шахтер не меньше пастуха с полонины желает жить в сильном, богатом и уважаемом государстве. Он будет делить и уже делит с этим государством не только победы, но и тяготы, но не в том случае, если его принуждать млеть от вышиванки и шаровар и навязывать ему в качестве обязательных и общегосударственных этнографические особенности отдельного, маленького, культурно и исторически чуждого ему региона. Это прямой путь к развалу государства.
Очень плохо, что этого не понимает и не хочет понимать украинская патриотически настроенная интеллигенция. К сожалению, фактически слово «патриот» стало у нас синонимом украинского националиста. Точно так же, как националистические партии почему-то называют себя национал-демократическими. Патриотизм, демократия и национализм — это все же разные понятия, и не надо их смешивать. В Соединенных Штатах — классическом имперском государстве, плавильном котле, в котором представители разных народов сплавляются (и еще долго будут сплавляться) в одну американскую нацию,— вообще невозможно появление национальной партии: опершись на голоса одной национальной группы, такая партия однозначно проиграла бы выборы, оттолкнув от себя голоса всех остальных (негров, китайцев, латиноамериканцев, белых американцев и т.д.). И чем больше и грубее они обвиняют не себе подобных в антиукраинскости, тем больше они маргинализируют очень многие действительно важные, действительно непреходящие патриотические и культурные украинские духовные ценности, тем большее количество не себе подобных отчленяют от государственности как основы страны.
Нашу же околополитическую интеллигентскую тусовку правильно было бы назвать термином, изобретенным великим русским писателем и отцом диссидентского движения Александром Исаевичем Солженицыным. Это — не интеллигенты и не интеллектуалы, это — образованщина. Они не стремятся понять незнаемое, постичь природу иного, что свойственно интеллектуалу, они не толерантны политически, как это свойственно интеллигенту. Они ищут себе подобных и стонут, не находя их, и хоронят украинское общество, которое развивается независимо от них, без них и без их произведений, претендующих на элитарность исключительно в своем кругу, где кукушка хвалит петуха, за то, что хвалит он кукушку. Они не видят в Украине интеллектуалов и никогда их не увидят, поскольку для них интеллектуал — человек, разделяющий их взгляды, а остальные — янычары, пятая колонна, последствия ассимиляторской политики и т.д. Это несчастные люди, место которых в богемной тусовке. Там они могут быть смешным, но полезным дополнением, разряжающим утомительность светского официоза. Но ведь эти духовные карлики, «профессиональные патриоты», «интеллигенты», требующие государственную субсидию за свой патриотизм, претендуют на место властителей дум многомиллионного народа. Наша задача заключается в том, чтобы пропагандировать и поддерживать истинную, настоящую интеллигенцию — тех, кто ежедневно реально работает на созидание государства, а не требует, чтобы ему на тарелочке с голубой каемкой подали уже готовую страну с готовой нацией. В этом отношении, я думаю, стоит изучить и, возможно, в чем-то перенять опыт российских национальных проектов, не делающих различия между чукчей и великороссом, ориентированных не на поддержку модных московских художников и литераторов, которые и так себя неплохо обеспечивают, а на учителей, библиотекарей, врачей из глубинки, на поддержку небольших местных музеев, с младых ногтей прививающих любовь к родному краю тем, кто никогда в жизни не доберется до Эрмитажа, на создание того самого образованного, культурного слоя, без которого невозможно формирование общенациональной духовной, культурной и интеллектуальной элиты — у нее просто не будет базы, ей негде будет родиться и не на что опереться.
Государство для гражданина начинается с лавочки у ворот его деревенского или городского дома. И неважно, где этот дом находится: в Карпатах, в степи под Херсоном, в Крыму, в Полесье или в шахтерском Донбассе. Главное, чтобы человек чувствовал себя равноправным соучастником государственного строительства. Никто и никогда не станет ломать то, что сам построил.
Я глубоко убежден, что в демократическом обществе власть должна сверяться с мнением народа не дважды в десятилетие — на выборах, а постоянно, корректируя свою политику в зависимости от смены общественных приоритетов. В то же время мы должны всегда иметь в виду стратегическую цель — успешное конкурентное развитие украинского государства в современном мире. Эту цель не должны заслонять ни колебания общественных настроений, ни смена правительств или замена правящих элит. Для этого нам необходим общественный консенсус по стратегическим целям и постоянная дискуссия по тактическим, злободневным вопросам, ибо истина рождается в споре.
Прошу рассматривать предложенный материал даже не как строчку в программе действий правительства или его гуманитарного блока, а только как приглашение всех заинтересованных лиц и организаций к диалогу. Надеюсь, что в ходе конструктивного обмена мнениями мы сможем максимально приблизить власть к пониманию истинных нужд и потребностей украинского народа и привлечь социально активных граждан, культурную элиту общества к участию в разработке государственной политики.
|
